Category: наука

Кот Бегемот

Славянский правитель Само и его «держава» (623-658)



Славянский правитель Само и его «держава» (623-658). Источники, локализация, социально-политическая организация, историческое значение. СПб., 2019

Удивительная история Само – купца, ставшего бесстрашным воином и непобедимым полководцем, сокрушившим войска Аварского каганата и Франкского королевства, перед которыми трепетали многие народы; иноземца, ставшего славянским князем и всю жизнь верой и правдой достойно служившего своему новому народу и своей новой родине, мало кого оставляет равнодушным.


В работе рассматриваются ключевые вопросы изучения одного из первых известных по источникам славянских предгосударственных политических объединений – «державы» Само (623 – 658): источники, повествующие о Само и его «государстве»; проблема происхождения Само, обстоятельства его вокняжения у славян, социально-политическая организация его «державы» и вопрос о локализации её ядра; историческое значение «государства» Само и одержанных им побед над аварами и франками. В Приложении впервые на русском языке публикуются переводы фрагментов из «Деяний Дагоберта I» и «Обращения баварцев и карантанцев», повествующие о Само и его «державе».
Кот Бегемот

Как пишутся антирецензии

Тульский историк А.В. Журавель о проблеме упадка культуры рецензирования в современной исторической науке.

Александр ЖУРАВЕЛЬ. Как пишутся антирецензии, Или «Здравствуй, племя младое, незнакомое…»

"Но в науке слишком долгое время считалось дурным тоном даже заговаривать о ее этических проблемах, а уж называть вещи своими именами — тем более. Фигура умолчания на сей счет господствовала абсолютно. Традиционно излагались — и в целом и до сих пор излагаются — обезличенные идеи и мнения. И хотя к ним приписываются имена (фамилии и инициалы), но об их носителях читатели ничего не могут узнать, кроме в лучшем случае формальных сведений, ничего не говорящих о личности автора. Научный язык — это язык безэмоциональный: обезличенные люди обезличенно выражают свои обезличенные мнения.

В этом отношении интернет кажется явлением благотворным, но беда заключается в том, что сетевое самовыражение не стало предпосылкой для творческого самовыражения в академических текстах: говорить о личном отношении к обсуждаемым проблемам и тем более к носителям обсуждаемых идей до сих пор не принято. Но вот незадача: истинное отношение авторов статей к оппонентам «читается» в последнее время все чаще и все более отчетливо. Читается между строк. И отношение в таких случаях обычно — жестко негативное. И приобретает это три основные формы: 1) я оппонента «не люблю», а потому я его и его работы игнорирую — как будто их нет совсем; 2) я оппонента «не люблю», а потому разбирать его доводы всерьез не буду; лишь вскользь противопоставлю его взглядам свои и пожурю его за легковесность доказательств; 3) если же оппонент меня как-то задел, то его «ненавижу», а потому устрою ему погром, т.е. подробно разберу его систему доказательств со своей колокольни, покажу их никчемность и сделаю оргвыводы: оппонент — не ученый, лжеученый, плохой ученый; его идеи — в корне неправильные, лежащие за пределами истинной науки и даже ей противостоящие. Правильные, научные, взгляды — только у меня и у тех, кто со мной согласен.

Я сознательно утрирую эти основные подходы к критике оппонентов, но такова уж реальность. Можно было бы выразиться помягче, но суть от этого не изменится: такая «научная критика» с точки зрения научного идеала не имеет почти никакого отношения ни к науке, ни к критике. Почти — оговорка необходимая: во-первых, приходится говорить о науке реальной, а не об идеальной; во-вторых, и в разносной «критике» иногда встречаются отдельные здравые, справедливые мысли, указывающие на реальные недостатки разбираемых работ.

И погромы (без кавычек), и умеренные «рецензии» (в кавычках) отличаются одной общей чертой: в них всегда игнорируются либо общая методологическая посылка, лежащая в основе «рецензируемой» работы, либо система доказательств, обосновывающая авторские выводы, либо то и другое вместе. Им обычно механически противопоставляется другая концепция, которая «подкрепляется» несколькими частными примерами, будто бы доказывающими правоту критика и неправоту его оппонента. То обстоятельство, что единичные факты, вырванные из контекста (авторской системы доказательств), сами по себе способны «доказать» не одну, а несколько разных концепций — это особенно касается средневековой истории, — критиками обычно во внимание не принимается. Их задача — другая, пропагандистская: развенчать любым способом противника и перетянуть на свою сторону как можно больше нейтральных читателей, имеющих о теме самое общее представление.

Разумеется, такая «критика» вызывает у ее жертвы протест и желание ответить — зачастую так же и даже более хлестко. Если у противоборствующих ученых есть соратники, то образуются «партии», выступающие сплоченно и устраивающие противнику (или противникам) погром — серию публикаций, чаще в одном издании. Погромы могут иметь и идеологический, и личный характер, но форма и конечные «выводы» от этого мало меняются: личность клеймится, взгляды выносятся за пределы правильной науки".
Кот Бегемот

Как пишутся антирецензии

Тульский историк А.В. Журавель о подлости и упадке культуры рецензирования в современной исторической науке. Печально видеть, что символом данных явлений и "героем" статьи Александра Ваильевича стал мой однокурсник Миша Несин, в своём самодовольном хамстве докатившийся до того, что слово "несинщина" стало нарицательным термином для обозначения нечистоплотных молодых учёных, ничем не гнушающихся для самоутверждения и готовых на любую подлость и низость.

Александр ЖУРАВЕЛЬ. Как пишутся антирецензии, Или «Здравствуй, племя младое, незнакомое…»

"Но в науке слишком долгое время считалось дурным тоном даже заговаривать о ее этических проблемах, а уж называть вещи своими именами — тем более. Фигура умолчания на сей счет господствовала абсолютно. Традиционно излагались — и в целом и до сих пор излагаются — обезличенные идеи и мнения. И хотя к ним приписываются имена (фамилии и инициалы), но об их носителях читатели ничего не могут узнать, кроме в лучшем случае формальных сведений, ничего не говорящих о личности автора. Научный язык — это язык безэмоциональный: обезличенные люди обезличенно выражают свои обезличенные мнения.

В этом отношении интернет кажется явлением благотворным, но беда заключается в том, что сетевое самовыражение не стало предпосылкой для творческого самовыражения в академических текстах: говорить о личном отношении к обсуждаемым проблемам и тем более к носителям обсуждаемых идей до сих пор не принято. Но вот незадача: истинное отношение авторов статей к оппонентам «читается» в последнее время все чаще и все более отчетливо. Читается между строк. И отношение в таких случаях обычно — жестко негативное. И приобретает это три основные формы: 1) я оппонента «не люблю», а потому я его и его работы игнорирую — как будто их нет совсем; 2) я оппонента «не люблю», а потому разбирать его доводы всерьез не буду; лишь вскользь противопоставлю его взглядам свои и пожурю его за легковесность доказательств; 3) если же оппонент меня как-то задел, то его «ненавижу», а потому устрою ему погром, т.е. подробно разберу его систему доказательств со своей колокольни, покажу их никчемность и сделаю оргвыводы: оппонент — не ученый, лжеученый, плохой ученый; его идеи — в корне неправильные, лежащие за пределами истинной науки и даже ей противостоящие. Правильные, научные, взгляды — только у меня и у тех, кто со мной согласен.

Я сознательно утрирую эти основные подходы к критике оппонентов, но такова уж реальность. Можно было бы выразиться помягче, но суть от этого не изменится: такая «научная критика» с точки зрения научного идеала не имеет почти никакого отношения ни к науке, ни к критике. Почти — оговорка необходимая: во-первых, приходится говорить о науке реальной, а не об идеальной; во-вторых, и в разносной «критике» иногда встречаются отдельные здравые, справедливые мысли, указывающие на реальные недостатки разбираемых работ.

И погромы (без кавычек), и умеренные «рецензии» (в кавычках) отличаются одной общей чертой: в них всегда игнорируются либо общая методологическая посылка, лежащая в основе «рецензируемой» работы, либо система доказательств, обосновывающая авторские выводы, либо то и другое вместе. Им обычно механически противопоставляется другая концепция, которая «подкрепляется» несколькими частными примерами, будто бы доказывающими правоту критика и неправоту его оппонента. То обстоятельство, что единичные факты, вырванные из контекста (авторской системы доказательств), сами по себе способны «доказать» не одну, а несколько разных концепций — это особенно касается средневековой истории, — критиками обычно во внимание не принимается. Их задача — другая, пропагандистская: развенчать любым способом противника и перетянуть на свою сторону как можно больше нейтральных читателей, имеющих о теме самое общее представление.

Разумеется, такая «критика» вызывает у ее жертвы протест и желание ответить — зачастую так же и даже более хлестко. Если у противоборствующих ученых есть соратники, то образуются «партии», выступающие сплоченно и устраивающие противнику (или противникам) погром — серию публикаций, чаще в одном издании. Погромы могут иметь и идеологический, и личный характер, но форма и конечные «выводы» от этого мало меняются: личность клеймится, взгляды выносятся за пределы правильной науки".
Кот Бегемот

Авторское

Когда-то у автора была проблема напечататься (изданий было немного, редактура была строгой, работы могли долго лежать и ждать своего часа). Но зато если публикация случалась, она становилась событием. Сейчас у автора проблемы быть напечатанным нет. Но появилась (неважно, пишешь ты научные работы или художественные произведения) другая проблема - быть услышанным. Сейчас никто никто ничего не читает, никто ничем не интересуется. Отчасти это следствие колоссального информационного шума и вала всевозможных публикаций с низкой (а то и нулевой) ценностью. Вот и проблема перед автором - как не затеряться в этом шуме? Как найти своего читателя? Как донести до него написанное?
Кот Бегемот

Внутренний мир маньяка

Соколов: дайте мне очки, дайте мне книги, не могу жить без научной работы. И не то, что никакого сожаления о содеянном, но даже никакой рефлексии. Наигранные слёзы и игра в "состояние аффекта", чтобы отделаться полегче. А так жизнь продолжается как ни в чём не бывало. Готов читать, писать, одеваться в Наполеона и радовать соратников. Анастасия? Какая такая Анастасия? Не, не помню. Досадное недоразумение, подумаешь, какая-то там Анастасия... Я гениальный учёный, дайте мне очки, ручку и бумагу... И костюм Наполеона принесите... Вот что в голове у маньяков? Удивительно.
Кот Бегемот

Не дать теперь расчленить истфак!

Кот Бегемот

По "делу Соколова"

В ситуации с Соколовым паскудно то, что кропачевская администрация СПбГУ может воспользоваться скандалом и попытаться сделать то, что она сделать давно мечтает: ликвидировать Институт истории СПбГУ. И вот такого оборота допустить нельзя. Ни студенты, ни выпускники, ни преподаватели Института истории не виноваты в произошедшем и не должны никак пострадать от той волны негатива, которая сейчас, очевидно, выльется на истфак. Из-за одного больного ублюдка подставлен и оказался под угрозой весь исторической факультет (ныне Институт истории) с десятками преподавателей, сотнями студентов и тысячами выпускников. Сейчас надо готовиться не допустить любых попыток администрации СПбГУ под эту сурдинку упразднить истфак, как она это давно мечтает.
Кот Бегемот

Л.С. Клейн

Пришла новость, что умер петербургский археолог Лев Самуилович Клейн - человек неоднозначный, но интересный. Вот ведь какой парадокс: в науке я с ним не согласен почти ни в чём, но по-человечески он был мне во многом весьма симпатичен. Во-первых, Клейн всегда писал в диалогичной манере как бы разговаривая с читателем и приглашая его проследить за своими мыслями (это редкое качество, большинство авторов пишет в монологичной манере, просто декларируя некую позицию). Во-вторых, он не игнорировал существование оппонентов, а старался отвечать им и объяснять, почему он считает так, а не иначе, любил сравнивать разные идеи (тоже редкое качество, большинство авторов пишут в стиле "я так вижу"). В-третьих, он обладал огромной жаждой познания, которая сохранялась у него до конца жизни не смотря на преклонный возраст (тоже редкое качество: большинство людей жажду познания утрачивают годам к 30-40, а дальше просто "доживают"). Не случайно именно под конец жизни он издал целый ряд книг (реальная их ценность, конечно, далеко неодинакова: от действительно важных до совершенно проходных - петь дифирамбы найдётся кому и без меня, а я говорю что думаю) - понимая, что скоро умрёт, человек с жадностью ловил последние глотки доступного ему познания, на сколько мог...

Когда умирают корифеи близких тебе взглядов, испытываешь чувство утраты (я его испытывал, когда узнавал о смерти С.Н. Азбелева или А.Н. Сахарова). Когда умирают корифеи-оппоненты, испытываешь чувство растерянности. Но есть что-то, что выше научных разногласий - это жажда творческого поиска и любовь к нему, которая может объединить людей разных взглядов и быть основой для взаимоуважительного диалога между ними. А у Л.С. Клейна эти качества присутствовали сполна.
Кот Бегемот

Неладно в историческом королевстве... Выпуск 2

В продолжение темы того, что происходит на историческом факультете (ныне Институт истории) СПбГУ и в университете в целом и той политики разгрома университета, которую проводит его нынешняя администрация. Заслуженные учёные ей совершенно не нужны. Кто не вписывается в поворот и текущую политическую ситуацию - того с вещами на выход не взирая на лица. Вы можете как Игорь Яковлевич Фроянов проработать деканом факультета восемнадцать лет, вы можете быть живой легендой университета, вы можете быть лидером научной школы ленинградских-петербургских историков-древнерусистов, которая составляет уже три поколения, но это ничего не значит - вас без всяких сантимнетов готовы выкинуть как старую калошу. В Санкт-Петербургском университете ломают его хребет - научные традиции и школы, которые потом невозможно будет восстановить.